Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Пролетела

В приходскую библиотеку нередко жертвуют литературу.
Люди часто увлекаются, покупают все подряд, а затем остывают и осознав, что погорячились приносят в храм ненужные им духовные книги.

Или после смерти православного родственники, не решаясь выбросить, жертвуют книги в храм.

На этот раз в большой сумке среди книг мы нашли блокнот с литературными опытами и выпускной школьный альбом 57-го года с пожеланиями дорогой Валечке счастливой жизни.

В лежащей рядом Библии прятались золотые серёжки, кольца и цепочка. Похоже родственники не заметили свящённого тайника и дневников, когда паковали сумки.

Все!
Жизнь дорогой Валечки пролетела!Остались дневник и кольца.

И моя грусть.





Метафизическо-карантинное

Так хотелось побыть одному
В тишине и покое квартиры.
Немотному отдаться псалму
Опьяниться напевом стихиры.

Совершилось, но вот, не сбылось.
Прометался, как мяч на турнире
Одинокость - застрявшая кость
Не рифмуется со стихирой.

Побеждён, как обычно, но жду
Жажду мысли вконец обессмысля.
Приговор: не рождён, но живу.
И боюсь умереть не родившись.

На полях

Несколько раз за последние пару лет брался за 'Обрыв' Гончарова, но дальше сотни страниц не заходил. А тут, в отпуске засунул толстый том в герму с вещами, собранными для байдарочного похода. 
Все, кого звали пойти вместе, отказались или не ответили и мы пошли одни. Оно и лучше, появилась возможность помолчать без церемоний, да побыть в себе. 
Связь кончилась на второй день, пошел дождь, я сидел под навесом над обрывом и читал 'Обрыв'. Книга держала, просыпаясь рано утром, хватал томик и выбравшись из палатки погружался в него посреди суходольных лугов или соснового бора. Даже с фонариком читал вечерами в палатке, пока мои могли терпеть. Разве в байдарке не раскрывал роман и то, потому что боялся намочить бумагу. Закончил в последний день недельного похода, даже заплакал читая пятую часть.
Хотя есть к чему придраться у классика, особенно к немного смазанному ненатуральному окончанию, но не буду тут писать рецензию.
Главное другое. Вдруг обратил внимание, что стал читать иначе, не как читатель, а как автор. Невольно ставлю себя больше на позицию сочинителя, чем героев. Страдаю и переживаю за книгу, как-будто сам её пишу. 
Надо будет проверить ощущение. 

Ещё задумался над проницательностью автора. Вера, героиня книги, начала восстанавливаться после своего падения, когда Татьяна Марковна, её бабушка, открыла ей, что сама пережила когда-то подобное. Очень сильный центральный момент романа. 
Тут есть тайна, даже таинство. 
На исповеди или в беседах, удаётся поддержать человека, если сам пережил что-то похожее. Тогда легко понимаешь ситуацию и состояние собеседника, становясь на его место. Делаешься что ли не читателем, а соавтором его романа. И пишешь его уже вместе. 
Когда же подобного опыта не имеешь, то остаётся только жалеть человека да включать воображение при попытках представить себе его состояние. Тут ты уже читатель, а не автор. А читатель автору может помочь только тем, что проявляет интерес к его книге. Значит, тот не зря дышит. Тоже конечно помощь, но это больше поддержка, чем выход. 
Поэтому мне и не удаётся помочь, например, людям пьющим. Могу их только жалеть, как больных страстью, так как сам страстен, хоть и другими страстями. Тут нужен метод, понятый Гончаровым и часто используемый в психологии, например в группах анонимных алкоголиков. 

Наверное поэтому многие и бегают у нас по духовникам и не могут остановиться, потому что не находят такого, кто пережил их страдание.

(no subject)

И без конца привычное томленье
Танцует с неприбравшейся душой.
Без выдоха, до головокруженья,
Спаявшись с нею тенью роковой.

Они кружатся, исполняясь сути,
Неслитно, нераздельно, намертвО.
Душа в томленье иль томленье в духе,
Уже не знаю, среди них Я кто.

Надпись под фоткой



Не умею болеть стихами,
Да и в прозе совсем не мастер,
Но на стуле, вместе с листами,
Я пою осенний блокбастер

Осень - санкция краске зелёной,
Пусть другие цвета смеются,
Но не долго, пока суровой
Антисанкцией не поперхнутся.

Томос томосом погоняет,
Вал девятый санкций несётся,
Буревестником стих летает,
Лист последний на стуле проснётся.

Сто лет

Пелагее Антоновне, жительнице нашего дома ветеранов, сегодня сто лет. Ходили поздравлять её с сёстрами милосердия, дарили букет, подарок, кто-то читал сочинённые стихи, пели многая лета. Юбилярша сидела слегка смущённая, на все наши пожелания благ и долголетия улыбалась и отрицательно махала рукой. Дескать, спасибо, но не нужно.

⁃ Пелагея Антоновна, а какие у Вас планы на ближайшие сто лет? - поинтересовался я у старушки.

⁃ Да, какие планы. Хочу быстрей к Господу, устала я от всего. - спокойно ответила та.

⁃ А Вы всё, что хотели в жизни, сделали? - не сдавался я.

Бабушка смущённо пожала плечами.

⁃ А какое самое светлое воспоминание о жизни? - пытался я вытянуть из неё столетнюю мудрость.

Помолчав несколько секунд, Пелагея Антоновна с удовольствием рассказала:
⁃ В тридцать шестом, когда я в Москву приехала, было так радостно. Очень весело жили до войны. Работала на стройке, перед войной замуж вышла. А как война началась, так жизнь моя и кончилась.

Пелагея Антоновна в полном разуме, как и её 97-летняя соседка по комнате. Интересуется событиями, читает книги, кстати без очков, а вот жить уже не хочет. Но не от уныния, депрессии и безнадёги, а зрело и спокойно. Как-будто выполнила своё предназначение.
Я всматривался в старушку, пытаясь понять в ней что-то неуловимое и важное. Но понял только, что мал и не опытен для постижения её простоты.

Пока Стивен Кинг отдыхает

Серафима Петровна лежала на ортопедической медицинской кровати с автоматикой и поднимающейся спинкой. В чистой прибранной комнатке на развешанных по стенкам семейных фотографиях играло солнце. Под окнами желтел клён, со двора доносились жизнерадостные крики детей. 
Серафима Петровна печально и устало жаловалась батюшке на жизнь, дочь, здоровье. На все. 
Уныние и недовольство давно завладели ею и никакие заботы не могли развеять душевное облако. 
Полусидя в кровати она периодически трогала специальную ручку, облегчающую больным вставание, прикреплённую сверху через веревку к прикраватному кронштейну, отчего та качалась вправо-лево перед лицом старушки. Она же водила глаза за импровизированным маятником с каким-то странным вниманием, периодически замолкая на полуслове и погружаясь в созерцание. Затем, очнувшись, Серафима Петровна продолжала жаловаться. 
Прощаясь с батюшкой и еще раз подтолкнув ручку бабушка не выдержала:
- Знаете, я целыми днями качаю и смотрю на неё - указала она глазами перед собой, - все время примеряюсь и думаю, как же лучше на ней затянуть петлю для себя. 
Священник вздрогнул, в туманном видении он вдруг увидел полулежащую Серафиму Петровну с качающейся вправо-лево подвешенной за шею к ручке головой. Широко открытые глаза покойницы не отрываясь смотрели внимательно на батюшку, поворачиваясь в такт движению. 
Иерей потряс головой и перекрестился. 

Церковным фрескам

Лица уставшие, взгляды застывшие,
Смотрят навылет со стен закопченных.
Тают пред ними свечи заплывшие,
Курят кадила и бьются поклоны.

Наши все тайные просьбы услышатся,
Лучше к камням, чем к живым, те страшнее.
Не отвернутся, лишь свет заколышется.
Верим!  Со стен наши беды виднее.
**
С каменным ликом со фрески церковной
Можно любую печаль претерпеть.
Как же порою от жизни духовной
Так же мне хочется окаменеть.

Деревенская задумчивость

Под дождем, за унылым плетнём,
В неопрятности деревенской, 
Опьянелось мне, как в кино
Не прожитым и недоболевшим.

Переполнившись неполнотой,
Размечтавшись о неизвестном,
Забеременился душой 
От невыясненности небесной.

И склонив в удивленье главу
Улыбаясь надежде хрупкой, 
За ручей по тропе побреду 
Размышляя о не доступном.

Мудрость суетную оставя - 
Соломон от неё устал, 
Под мостком, будто гриб, найду тайну
Бытия всех земных начал. 

Подниму, отряхну и повешу
На плетень находку свою.
Постучу, как гудит, послушаю,
Оглянусь и дальше пойду. 

(no subject)

Случается же порой удивительная полнота всего. Когда хочется, чтобы так было всегда. Нечто фаворское, "построим три кущи", если с чем-то это сравнивать, но все-таки больше своё, земное.
У меня это связано с местом. Каждое лето мы приплываем на байдарках или приезжаем на машине в этот заповедный лес на берег Угры. Стоим лагерем, ловим рыбу, собираем грибы-ягоды. Вокруг никого километров на десять, только лес. Тут он сосновый, удивительно светлый, без подлеска, устланный зеленовато-серым мягким мхом со звериными тропами в нём. Ночью мы нередко просыпаемся от треска сучьев - на водопой идут олени и кабаны.
Напротив, через речку, на месте бывшей деревни устроен военный мемориал - Павловский плацдарм, место тяжелых боёв Отечественной войны. Почти каждый раз мы находим в бесконечных, до сих пор сохранившихся в лесу окопах, насквозь ржавые советские каски.

И вот, погуляв, пособирав грибы, полакомившись лесной малиной и черникой, затем поев приготовленной на костре рыбы или привезённого с собой шашлыка, конечно выпив при этом по сто зубровки, утомлённые едой и солнцем, бросаемся распаренные в реку, плаваем, плещемся, ныряем.
Затем я ложусь с книжкой отдохнуть под навес-шатёр и неожиданно понимаю, как же хорошо! Какая тишина внутри и вокруг! Какое блаженство! Весь мир с его тайнами и сложностями чувствуется простым, открытым и любимым, как родное дитя. Он становится продолжением леса и реки и ты сливаешься с его тонкой гармонией. Наверное так проявляется божественная тайна Творца и творения: когда ты невозможно далеко отрываешься от мира, то он вдруг становится тебе бесконечно близок и дорог.
Замираешь в изумлении, книжка выпадает из рук и ты покойно засыпаешь.
Река плывёт, лес покачивается, облака стремятся куда-то и играют формами, а ты спишь счастливый.

И больше ничего не надо.