Category: литература

На полях

Несколько раз за последние пару лет брался за 'Обрыв' Гончарова, но дальше сотни страниц не заходил. А тут, в отпуске засунул толстый том в герму с вещами, собранными для байдарочного похода. 
Все, кого звали пойти вместе, отказались или не ответили и мы пошли одни. Оно и лучше, появилась возможность помолчать без церемоний, да побыть в себе. 
Связь кончилась на второй день, пошел дождь, я сидел под навесом над обрывом и читал 'Обрыв'. Книга держала, просыпаясь рано утром, хватал томик и выбравшись из палатки погружался в него посреди суходольных лугов или соснового бора. Даже с фонариком читал вечерами в палатке, пока мои могли терпеть. Разве в байдарке не раскрывал роман и то, потому что боялся намочить бумагу. Закончил в последний день недельного похода, даже заплакал читая пятую часть.
Хотя есть к чему придраться у классика, особенно к немного смазанному ненатуральному окончанию, но не буду тут писать рецензию.
Главное другое. Вдруг обратил внимание, что стал читать иначе, не как читатель, а как автор. Невольно ставлю себя больше на позицию сочинителя, чем героев. Страдаю и переживаю за книгу, как-будто сам её пишу. 
Надо будет проверить ощущение. 

Ещё задумался над проницательностью автора. Вера, героиня книги, начала восстанавливаться после своего падения, когда Татьяна Марковна, её бабушка, открыла ей, что сама пережила когда-то подобное. Очень сильный центральный момент романа. 
Тут есть тайна, даже таинство. 
На исповеди или в беседах, удаётся поддержать человека, если сам пережил что-то похожее. Тогда легко понимаешь ситуацию и состояние собеседника, становясь на его место. Делаешься что ли не читателем, а соавтором его романа. И пишешь его уже вместе. 
Когда же подобного опыта не имеешь, то остаётся только жалеть человека да включать воображение при попытках представить себе его состояние. Тут ты уже читатель, а не автор. А читатель автору может помочь только тем, что проявляет интерес к его книге. Значит, тот не зря дышит. Тоже конечно помощь, но это больше поддержка, чем выход. 
Поэтому мне и не удаётся помочь, например, людям пьющим. Могу их только жалеть, как больных страстью, так как сам страстен, хоть и другими страстями. Тут нужен метод, понятый Гончаровым и часто используемый в психологии, например в группах анонимных алкоголиков. 

Наверное поэтому многие и бегают у нас по духовникам и не могут остановиться, потому что не находят такого, кто пережил их страдание.

Надпись под фоткой



Не умею болеть стихами,
Да и в прозе совсем не мастер,
Но на стуле, вместе с листами,
Я пою осенний блокбастер

Осень - санкция краске зелёной,
Пусть другие цвета смеются,
Но не долго, пока суровой
Антисанкцией не поперхнутся.

Томос томосом погоняет,
Вал девятый санкций несётся,
Буревестником стих летает,
Лист последний на стуле проснётся.

Казбеги и Гадаурская пропасть.

Военно-Грузинская дорога прекрасна. 
Максим Горький признавался, что стал писателем проехав по ней. Я ему теперь верю. У многих из нас случилось какое-то душевное воспаление, когда мы оказались под Казбеком в Степанцминде. Оно прорвалось желанием петь, пить чачу, гулять ночью под горами, луной и звёздами и фотографировать рассвет. 

К Гергетской Троице поднимались на джипах, обгоняя немолодых грузинских женщин, одетых в черное. Не в столице грузинки после тридцати почти все в чёрном - всегда есть по кому носить траур, такова традиция. Они тяжело ступали по тропе, мы же скакали на внедорожниках по камням. Я жалел и сочувствовал им, под впечатлением от крутизны подъёма. Однако, пока мы, поднявшись, взахлёб фотографировались на фоне гор и храма, эти чёрные женщины опередили нас и первыми вошли в церковь. Мне стало немного стыдно за наше лёгкие восхождение и даже завидно. 




На скале у храма Троицы, глядя вниз на посёлки Степанцминду и Гергети, на горы покрытые снегом, ощущаешь себя на краю земли. Я даже сел на этот край и долго болтал ногами над пропастью. Не учил бы географии, думал бы, что земля плоская с Казбеком посередине. 

На поляне под храмом несколько туристов собирали палатки и гуськом уходили по тропе к вершине горы. Туда можно подняться за два дня, переночевав по дороге на метеорологической станции. Говорят маршрут не сложный, требует только желания и выносливости. Саакашвили, вот, поднимался. Я опять с завистью смотрел им вслед... Даже не буду загадывать. Уже на столько гор хочется подняться. 

Возвращаясь назад в Картли, останавливались у грузинского Памукале - источника минеральной воды, только у Грузин она сразу течёт газированной. 

На смотровой площадке над Гадаурской пропастью похоже мы все опьянели от захватывающего дух вида. Ходили по краю, сидели, лежали, фотографировались, ничего не понимали. Становились писателями, короче говоря. 







Фотки не все мои.

Размышление о Дедульке Калаказо

Калаказо был интересным художником, но сейчас мне
представляется, что в настоящем своём положении Дедулькин не способен на глубокое литературное творчество. Дело в том, как мне видится, творческое воображение писателя, рисуя и углубляя его переживания, лишает их личной субъективной окраски, так что в эти мгновения писатель не участник жизни. Как будто все переживания для того и возникают в душе художника, чтобы он мог о них рассказать миру, как об этом говорит Пушкин:

Постигнет ли певца волненье,
Утрата скорбная, изгнанье, заточенье,
«Тем лучше», говорят любители искусств.
«Тем лучше», говорят любители дум и чувств.
И нам их передаст.
(Из «Ответа Анониму»)

Но писатель отличается от обычных людей не только тем, что умеет переживать не растворяясь в переживаемом, но и тем, что душа художника не может вместить в себя две воли сразу: волю к жизни и волю к творчеству.
Становясь же в ряды активных членов общества, писатель заглушает в себе свой художественный талант. Похоже, что Дедулькин сделал свой выбор, он больше не писатель.