Category: медицина

Машина времени

Исповедовал на дому старушку далеко за семьдесят. Терпеливо и с внутренней досадой слушал торопливую речь с длинными подходами к короткой сути и утомляющими повторами.
Несколько раз хотелось прервать старушку и побыстрей накрыть епитрахилью. Но удерживался, напоминая себе про её одиночество.

Бабушка долго рассказывала о своей молодости, неудавшемся браке, детях, любви и обидах. Потемневшие, с глубокими старческими язвами, руки её теребили край древней вытертой клеёнки, голос шумел старой пластинкой, слепые глаза слезились.

Сквозь плотину досады и нетерпения в меня начали просачиваться мысли о прожитой жизни сидевшей передо мной старушки. Ручейки мыслей постепенно расширяли проходы и щели. И плотина внезапно прорвалась.
Чужие чувства затопили меня сразу, жизнь старушки плотным бурлящим потоком понеслась в сознание и сердце. Вся любовь, все страдания, труды и болезни неведомой машиной времени перенеслись в настоящее. Передо мной сидела девочка, девушка, женщина. Влюблённая, преданная и снова любимая. На глазах выросли и умерли сыновья, поднялись внуки, пришла старость и болезни.

Очнувшись, вновь увидел перед собой поникшую бабушку, задушенно говорившую про спорящих об её квартире невестках.

Потом машина опять внезапно включилась и я снова куда-то улетел, увидев себя старым и одиноким за клеёнчатым столом на скрипучем продавленном диване. Где же будет моя прожитая жизнь тогда, прорвёт ли она чью-то плотину или станет тухлым и смрадным болотом.
Кто же это знает.
Машина времени молчала.

Объятия отча

Юная женщина после долгого разговора о своей молодой семье, о родителях, не принимающих супруга и желающих по-прежнему командовать дочерью, расстроганная, утешенная и наставленная, вдруг воскликнула:
- А можно я вас обниму!
И не дождавшись ответа уткнулась лицом в мою грудь, охватила руками за пояс и так и стояла, всхлипывая мне в жилетку. 
Я замер, неловко обняв её одной рукой за плечо, другой ещё более неловко поглаживая девушку по спине и голове, глазами же тревожно разглядывая храм и находящихся в нём прихожан, которые все почему-то оказались чем-то заняты в этот момент: сморкались, рылись в сумочках или рассматривали паникадило.
Вообще тема объятий священника и прихожан не однозначна. Мой первый настоятель, покойный протоиерей Феодор Соколов, очень гармонично смотрелся, когда на исповеди, низко склонив голову, одной рукой обнимал аналой с крестом и евангелием, а другой обхватывал кающегося за плечи. Это выглядело очень естественно и никого не смущало. Пытаясь подражать настоятельским манерам, я поначалу тоже обнимал исповедников, но потом постепенно почувствовал, что лично мне это не подходит.
Первые месяцы моего священства отец Феодор брал меня в разные больницы и реанимации для передачи опыта. Как-то, покрестив младенца в инфекционной реанимации детской больницы, мы шли по этажу, сопровождаемые молодой девушкой врачом, батюшка весело объяснял ей чего-то церковное. На половине коридора он обнял её за пояс, не переставая рассказывать, девушка очень доверчиво слушала и смотрела на моего настоятеля, в конце даже положив голову на его плечо совсем по родному. Лицо её светилось покоем и радостью. 
- Вы тут всех знаете? - спросил я отца Феодора уже на улице.
- Нет, никого не знаю. - ответил он спокойно. 
У отца Фёодора была эта харизма, он мог без капли лжи обнять человека и даже поцеловать его. Через уже пару минут разговора с ним, практически любой считал его своим другом и это было правдой. Поэтом в этих отношениях не было ничего скверного.
Я же стараюсь по возможности избегать телесных контактов с незнакомыми и малознакомыми людьми, страдая всякими смущениями. Однако, если давно знаю человека и чувствую его, то тоже с радостью раскрываю объятия. Видимо каждому из нас свои обычаи. 
А ещё знаю одного пожилого батюшку который умеет не только обнять, но и поцеловать прихожанок, причем утверждает, что устав предписывает целовать в уста. Как-то раз на пасху к нему выстроилась целая очередь из замечательных девушек. 

О христианском характере

Размышляю о продолжении рассказа, а может быть и повести о Никодиме. Поначалу он был назван "Ночной разговор" и первой целью было дать что ли художественное толкование ночной беседы из пятой главы Евангелия Иоанна. Мне всегда казалось, что во многих евангельских разговорах немало спрятано между строк. 

Теперь же хочу созреть чтобы раскрыть тему дальнейшего становления Никодима может быть и с элементами эпического разворота (если удастся исследовать материал). Предполагаю, что герой имел трудности не только по причине своего членства в сенедрионе, но и психологического порядка. Для этого хотелось бы придать человеческие черты Иисусу Христу, наделить его характером, сомнениями и неудачами. Исхожу из того, что если Господь понес наши язвы, то это были не только зависть и злоба человеческая, но и внутренние сложности, например не простой характер. Полагаю писатель имеет право на художественный вымысел, который как учит нас теория литературы вне понятий добра и зла. Предполагаю многие острые углы в характере Иисуса, обусловленные его действиями начиная с известного из писания поступка в 12 лет. 

Если говорить о характере христианина в принципе, то в первые годы моего христианства представлял, что путь к святости - это путь к некому единообразию в поведении, чувствах и характерах. Теперь же считаю, что по мере духовного роста индивидуальные особенности человека, как дарованные ему таланты возрастают и возвышаются. В правильном развитии личных качеств вижу одну из жизненных целей, поэтому и считаю "трудный характер" одной из язв взятых на себя Спасителем. 

Ирина

Проклятые вопросы, на которые когда-то знал ответы, снова стали ставить в тупик. Ирину навещаю уже много лет. Ей пятьдесят четыре и двадцать второй год болезнь спинного мозга, постепенно выводящая женщину из строя. Боли, усугубляющаяся потеря возможности ходить, стоять, даже спокойно лежать, привела её в очень подавленное состояние. Особенность редкого заболевания в том, что оно не влияет на продолжительность жизни, но резко ухудшает качество. Ирина уже на грани депрессии и все спрашивает меня в каких же грехах ей ещё надо каяться. Когда она могла как-то выходить из дома, то съездила к одному известному московскому настоятелю, сейчас умершему и многими почитаемыми за старца, тот "открыл" болящей, что страдает она видимо за грехи предков. Она много молится, является членом псалтырной двадцатки нашего храма, но руки опускаются и, как подбитый лётчик ползет Ирина по тылу врага на звуки фронта, оставляя в земле за собой две борозды от волочащихся ног, а волки с именами За Что, Почему и Что Делать кружат вокруг, ожидая, когда добыча совсем ослабеет. Ирина отстреливается из ракетницы последними патронами от наглеющих тварей, зовет на помощь, просит молиться знакомых. Когда призываемый, приезжаю к ней, то чувствую бессильность своих слов, как холостые выстрелы, они только отпугивают, но не убивают хищников. Когда-то писал про её мечту - сесть в поезд и смотреть, смотреть в окошко. Сейчас же осталась только зависть к тем, кто умирает легко.
А я чувствую, что пуст и не имею права говорить ей правильные слова, хотя все-равно говорю их, но не получается никак показать ей Господа, ступающего к её утопающей лодке по водам бурного моря, ослабели вера и надежда.